Про жадного мельника

 

Жил был мельник один — богатый, жадный и злой до крайности. И вот надумал он опричь мельницы еще стадо коров завести —все больше прибытку будет.

Купил он, говорят, двадцать коров. Сиротского сына Ванюшку нанял масло мешать. Мать у него умерла, а отец где-то на германской без вести пропал... Робит Ванюшка от зари до зари за семь копеек — масло мешает. А хозяин строгий, никуда отлучиться не дает.

Поехал раз мельник в город, а Ванюшке строго-настрого наказал:

- Сиди на мельнице неотлучно. Работай рук не покладая. Чужих на мельницу не пущай. А я тебе за это маленькую гармошку из города привезу.

Обрадовался Ванюшка — давно ему гармошку завести хоте-ось.

- Ладно, говорит, - никого не пущу.

Уехал мельник, а Ванюшка сидит у окошка и сметану мешает. К вечеру дело пошло - солнышко закатилось. Смотрит, а к мельничному пруду лодка плывет.

Вышел на берег старичок седенький, подходит к окошку и говорит:

- Робишь, Ванюшка 

- Роблю, дедушка.

 - А не пустишь ли ты меня переночевать?

 - Боюся я. Хозяин не велел - заругается.

 - А ты ему не сказывай. Я рано-поутру уйду - он и догадается. А я тебе за это подарочек дам.

Подходит старичок к кадушкам со сметаной, вынимает из-за пазухи дудочку и начинает играть. Как только он заиграл, мутовки сами сметану мешать зачали. Да быстро так мешают. Обрадовался Ванюшка, что теперь ему легче будет со сметаной управляться.

- Ну, ладно, - говорит, - ночуй тогда.

А старичку только то и надо было. Вот полегли они спать. Ночью услышал Ванюшка, что кто-то по мельнице ходит. Только хочет голову поднять, да заиграла дудочка протяжно - он и уснул. Утром приехал мельник и смотрит - двери настежь открыты, собаки сметану долизывают, а Ванюшка на полу спит. Вот тебе и барыш. А у мельника в подполье казна была в шкатулке спрятана. Кинулся он туда, хвать-похвать, а казны-то и нету. Только трещница осталась, да записка лежит. А в той записке написано:

«Не твои это деньги - не тебе имя и владеть. Тебе и трешницы хватит. А Ванюшку не трожь, а то худо будет».

Мельник даже за голову схватился. Глаза кровью налились, озверел, трясется весь. Схватил он кнут, подбежал к Ванюшке и давай его, сонного, лупить изо всей силы. Проснулся Ванюшка, заплакал, а тот все его лупит и лупит. В кровь излупил. А потом схватил его в охапку и из окошка на берег выбросил.

Лежит Ванюшка со сломанной ногой, стонет и пошевелиться не может. Пролежал он тут до ночи. Никто его не услышал, не увидел, никто помощи не дал. Только смотрит - опять лодочка к берегу подплывает. Вышел тот старичок на берег, перенес Ванюшку в лодочку и говорит:

 - Ничего, Ванюша, не печалься. Дело поправимое. А мельнику вот ужо будет за это.

Как вынул он из-за пазухи дудочку, да как заиграл протяжно, сразу Ванюшка оздоровел - будто и ноги не ломаны были. Вся хворь сошла. Приплыли они к другому берегу, и повел старичок Ванюшку в лес, за болото, в свою избушку, значит.

Стал он его там отпаивать, да откармливать - сроду так Ванюшка сытно да сладко не едал. Много ли, мало ли время прошло, не знаю, а только раз утром говорит старичок Ванюшке:

- Ступай-ка, Ванюшка, к мельнику, да попроси у него коровью шкуру за работу. А спросит если - зачем тебе шкура, скажи, что на болоте черемуха до самого неба выросла. Я, мол, по той черемухе на небо влезу, да шкуру там за сто рублев и продам. В большой цене она на небе-то.

Ванюшка так и сделал. Пришел к мельнику и коровью шкуру просит. А тот его кнутом из избы прогнал - все еще казну жалеет. Прибежал Ванюшка к старичку в слезах. А тот его утешает:

- Ничего, Ванюшка, не печалься. Поправим дело. Ложись, спи пока.

Прогнал мельник Ванюшку, а самого сумленье взяло. Может, в самом деле, правду про черемуху-то он сказывал. Не терпел и побежал на болото, Так и есть. Выросла на болоте черемуха до самого неба, высокая да сучковатая. Правду, значит, Ванюшка говорил. Пришел мельник домой и, никому ни слова не говоря, зарезал всех своих коров и целую неделю шкуры выделывал. Выделывает и приговаривает:

- Ай да барыш! Двадцать шкур две тыин рублёв. Двадцать шкур две тыщи рублёв.

А через неделю связал он те шкуры в тюк, взвалил их за спину и на болото отправился. Только думка его берет цела ли черемуха. Пришел на болото, смотрит стоит черемуха на месте целехонька. Вот он по той черемухе и полез на небо. Лезет день, лезет ночь на пятые сутки залез на небо. Увидел он поле бескрайное, мяконькой травкой покрытое. А вдали большой город виднеется. Огляделся мельник вокруг и зашагал к тому городу. Подходит, а у ворот стража стоит, а в будке с ключами сам апостол Петр сидит. Поглядел он на мельника и спрашивает.

- Зачем сюда, грешник, пришел?

- Кожу продавать принес.

- Кожа твоя нам не надобна. У нас даже бабы в сапогах ходют.

Взмолился тут мельник, видит опять дело к убытку клонится.

- Да ты только пусти меня. А уж я сумею - продам.

Осердился апостол Петр.

- Нет тебе места в раю по твоим заслугам.

И тут он в золотой свисток засвистел. И вот из травы выползли змеи, видимо-невидимо, и все на мельника кинулись. Он бежать, а они за ним ползут. Гнались за ним почитай весь день, ну все-таки убежал от них мельник. Проспал он ночь в траве, а на заре опять к городу побрел. Думает, как-нибудь, стороной пробраться не пропадать же добру. И с версту не прошел мельник, опять на змей наткнулся. Вправо повернул - змеи, влево по вернул и тут шипят, проклятые, караулят. Шагу ступить не дают. Делать нечего - ни с чем уходить приходится. Побрел мельник назад к черемухе.

А тем временем вот что случилось. Утром разбудил старичок Ванюшку, дает ему золотой топорик и говорит:

- Иди на болото, сруби там черемуху, что до неба выросла. У ней на каждом листе по золотому рублю висит. Сколько сумеешь взять, возьми и уходи отсюда. А то мельник вернется - все равно тебя сыщет. А ты иди на Каму-реку, на пароход садись. По Каме-реке, да по Волге-реке, плыви до самого Царицына. В семи верстах от Царицына на арбузной бахче отец твой живет, арбузы стережет. К нему и ступай - он обрадуется.

Пошел Ванюшка на болото и срубил ту черемуху. Полные карманы золота набрал - да только его и видели. Нашел ли он отца, про то не знаю. Ну, по правде сказать, с богатством-то его любой в сыновья взять согласится.

                А с мельником вышло так. Только хотел он на землю спускаться, хвать, а черемухи-то и в помине нет. Закручинился мельник. На небе ему жизни нет, и на землю вернуться не знает как. Три дня просидел, а потом придумал все ж таки. Изрезал он всю кожу на длинные ремни, связал из них веревку и давай спускаться. Далеко ли он уж спустился, не знаю, только на ту пору апостол Петр с обходом пошел. Смотрит - а с неба веревка висит. Осердился Петр. На слуг ангельских накинулся. Ругается:

- Опять не доглядели, неслухи. Вишь, архангел Гаврила по кабакам шляться ушел. Крылья ему обрезал, дак он, по веревке слез. Пусть его там и останется, греховодник.

Схватил он меч и одним взмахом веревку-то и перерезал. Полетел мельник камнем на землю. Еще по дороге от страху умер. А упал мельник прямо в болото, да там и сгиб. И следа от него не осталось. С тех пор и старичка больше в наших краях не видывали. Стало быть сделал с мельником расправу, да и был таков. А за что он не взлюбил его – неведомо. Да оно, конечно, и любить-то его было не за что.

Вот вам и вся сказка про жадного мельника.

Записана Н. Куштумом в селе Благовещенском, Туринского района Свердловской области от школьника Михаила Кайгородова, который слышал сказку от своего деда - колхозника Михаила Кайгородова, 1868 г. рождения. Опубликована в альманахе "Уральский современник" №2 1938 г.

Поп Пахом

В одном селе поставили церковь. Теперь мужички собрались на сход обсудить вопрос: где попа взять? Один из них и говорит: Давайте, выйдем за село и встретим первого человека, утром на заре, какой идет в село ли, мимо ли села. Тот попом и будет.

Теперь выходят. Идет человек — ссыльный, бежал из ссылки из Сибири. Хотел было спрятаться. Мужички завидели его и остановили. Спрашивают:

- Как тебя зовут?

 Он говорит:

 - Пахомом.

 - Дак не будешь ли ты, друг, у нас попом?

Он сообразил, что ладное дело-то, да и говорит:

- Согласен.

И пошел за ними в село.

Ну, ведь он ничего не знает, значит. Видно, слыхал про евангелие-то, показывает им:

    - Вы эту книгу знаете?

    - Знаем.

    - Ну, вот по ней и молитесь.

Ну, молятся, и он молится.

 Через некоторое время приезжает архиерей.

Подворачивает. Пахому этому, значит, попу, сообщили, что едет архиерей. Он слыхал, что архиерея встречают якобы со звоном.

Звон поднял - встречает, значит, архиерея. Теперь подъезжает. Пахом его встречает. Архиерей говорит:

- Ну-ко, проверю, как ты служишь. Народ собрался и архиерей тут.

Пахом вышел, взял евангелие в руки, катает:

- Архирей, архирей, у левых-то дверей двадцать пять рублей, - поди и возьми.

Архиерей подошел - взял, народ молится.

Теперь тот, через полчаса:

    - Архирей, архирей, у правых-то дверей пятьдесят рублей, - поди и возьми.

В третий раз, значит:

- Архирей, архирей, у царских-то дверей сто рублей, - поди да возьми. 

Теперь он поет, архиерей-то и говорит: 

- Пахом, Пахом, быть тебе здесь попом.

И оставили его там попом.

 

Записана В. Горяевым летом 1948 г. в г. Касли, Челябинской области от Ивана Степановича Заякина.

Березовая веточка

Сказка записана П. В. Лепаловским в 1950 г. в дер. Григорьевке, Каслинского р-на, Челябинской обл. от его матери А. П. Лепаловской.

Березовая веточка

Жила на свете одна вдова. Было у нее трое детей: две родных дочки да пасынок. Саввой его звали. Дочки росли ленивыми да привередливыми, а пасынок не умел сидеть без дела. Любая работа так и плясала у него в руках. И сердцем парень был мягок да ласков. Все село любило его за добрый нрав. Даже прозвище ему дали Савва-ласковый.

Одна только мачеха его ненавидела. Всю работу в доме на пасынка свалила. Бывало, родные дочки дрыхнут до обеда, а он с раннего утра на ногах. Савва и воды наноси, Савва и печку распали и платья сестрицам почисти. Одним словом, жил за работника, а кормили его плохо. Родных дочек мачеха блинами да шаньгами набивала, а пасынок черным куском с водой довольствовался. Еще хуже того одевался.

Однажды мачеха разбудила пасынка раным рано.

— Ступай,— говорит, —в лес за дровами. Будет тебе дрыхнуть-то.

Ничего не сказал Савва, взял топор да веревку и отправился.

Утро было сырое, туманное. Шел крупный дождь. Не успел Савва дойти до леса, как вымок весь. Начал зябнуть.

«Ну,— думает,— рубить буду, согреюсь».

Выхватил топор из-за пояса и начал выбирать дерево поздоровей да поглаже, чтоб и колкое было и жарко горело. Но как назло ни одной березки не найдет путной. Искал, искал и наконец натакался. Видит: стоит на поляне березка одна, стройная, ствол гладкий и сучьев совсем немного.

— Вот эту и срублю,— говорит.

Подбежал к березке и хотел рубить ее. Но едва только замахнулся топором, березка задрожала и человечьим голосом заговорила:

— Не руби меня, Саввушка. Не губи красну-девицу.

У Саввы тут топор из рук выпал. То ли стоять, то ли бежать. Отроду такого чуда не видывал и не слыхивал.

Стоит и не знает, что ему делать. Почудилось, аль взаправду березка говорит. Постоял так минуты две, три, подумал, как ему быть, и снова поднял топор. Ан тот же голос раздался:

— Не губи, Савва, березку, не губи красну-девицу. Не белая березонька я, а девица молодая. И такая же сирота, как ты. Злая мачеха меня околдовала — в березку превратила. Не губи меня, сироту, добрый молодец. Чем угодно откуплюсь.

Тут Савва одумался. Говорит ей:

— Бог с тобой, девица красная. Не злодей я, не трону. Мало ли других берез растет. А выкупа мне никакого не нужно.

— И другие деревья тоже не губи,— сказала березка. — Ведь они мне сейчас все сестры родные.

— Ну, будь по-твоему.

Насбирал Савва валежнику вязанку, и отправился домой. Увидела мачеха, каких дров принес пасынок, так и взялась:

— Разве за этим тебя в лес посылали? Аль лесу не нашел? Хлеб, небось, жрать умеешь, а дров нарубить толку нет.

Не стерпел Савва напрасной брани и рассказал, что с ним в лесу произошло. Рассказал да и покаялся. Еще пуще мачеха забранилась:

— Дурак ты набитый! Не сумел выкуп взять, чучело гороховое! Сам от богатства отказался. Хоть бы платок сестрицам выпросил, видишь, в чем они ходят. Ведь невесты уж. Ступай сейчас же обратно в лес и попроси платок.

Что сделаешь с окаянным человеком? Пошел. Приходит к березке, поклонился низко и промолвил:

— Прости меня, девица. Не хотел я с тебя выкупа брать, да черт дернул меня за язык: проболтался мачехе. Из дома меня вон прогнала. Покуда, говорит, не будет у сестер нового платка, не возвращайся домой.

А березка в ответ:

— Не печалься, Саввушка. Эта просьба твоя меня не затруднит. Будет платок твоим сестрам. Отломи сейчас от нижнего сучка веточку и ступай домой. Притронься ей к какому-нибудь старенькому платку и скажи: «Как листочки этой веточки обновляются весной, так и ты, платок, будь новым». Поблагодарил Савва березку, отломил небольшую веточку и отправился домой. Мачехи с дочками как раз дома не было, вышли куда-то. Савва этим воспользовался. Достал из сундука что ни на есть старый платок, притронулся к нему веточкой и сказал:

— Как листочки этой веточки обновляются весной, так и тык платок, стань новым.

Едва он это сказал — глядь: в руках у него вместо полинялого старого платка новенький. И такой красивый, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Тут мачеха с дочками явилась.

— Принес?— спросила она грозно.

— Принес,— ответил Савва и развернул пред ними платок. Все трое так и ахнули.

— Мой платок!— крикнула старшая, прыгнула, как кошка, и вырвала его у Саввы из рук.

— Нет, мой! — завопила младшая и бросилась к старшей. Уцепились обеими руками за концы платка, тянут: старшая к себе, младшая к себе.

— Отдай! Мой платок!— кричит старшая.

— Нет, мой! — визжит младшая.

Не успела мачеха опомниться, как ее дочки уже начали таскать друг друга за косы. Насилу она их угомонила.

— Это из-за тебя все, непутевого,— насела снова мачеха на Савву. — Знаешь, что две у тебя сестрицы, так уж и просил бы два. А то только греха наделал. Иди сейчас же к свой березе и попроси еще платок.

— Иди, да поскорей,— кричит старшая сестра.

А младшая:

— И без платка не приходи! Домой не пустим!

Ничего не сказал Саввушка, повернулся и пошел, повесив голову. Идет, а сам чуть не плачет от обиды. Время уже за полдень перевалило, а у него во рту маковой росинки не было.

— Что, добрый молодец, невесел ? — спрашивает березка.

— Чему мне веселиться?— отвечает Савва.— Еще пуще мачеха лютует. Снова к тебе за выкупом послала. Мало им одного платка, второй подавай.

— Не печалься. И этот выкуп для меня не труден. Срезай опять веточку и отправляйся спокойно.

Поблагодарил Савва березку, срезал вторую веточку и вернулся домой. Не прошло и часа, как обе ленивицы щеголяли в новеньких платках.

Прошло два или три дня, собрались мачехины дочки на вечорку к подружке — дочери богатого купца. Заглянули в сундук, а в нем ни одного чистого платья нет. Прибежали к матери, расплакались: — Ах, какие мы несчастные! Все подружки на вечорки пойдут, а нам нарядиться не во что. Путного платья нет.

Обняла мачеха дочек, гладит их по голове, приговаривает:

— Сиротинушки вы мои несчастные. А те еще пуще жалобятся:

— Всю молодость дома отсиживаемся. Никакой радости... Хоть бы братец нам подарил по платью...

Мачеха так и подскочила:

— И, как это я дура не догадалась! Давно надо было его послать. Савка!

Вошел Савва в избу, мачеха говорит:

— Ступай к березке. Не велик ее выкуп — платки! Пусть она пришлет по платью моим дочерям.

— Да не по простому, а шелковому, — заявила старшая дочка.

— И чтоб палевого цвета,— добавила младшая.

Ничего опять не сказал Савва, только снова низко опустил сиротскую свою голову. И не потому, что не знал, что ответить. Просто связываться с проклятой бабой не хотелось — живо заголосит на всю окрестность.

— Ну, чего стоишь, как истукан? Аль не слышал, что тебе сказали? Вот возьму ухват...

Выскочил Саввушка из избы и, словно пьяный, побрел к лесу. Что делать? К березке пойти — неудобно, домой возвращаться страшно: мачеха с дочками со свету сживут. Решил снова пойти к березке.

— Здравствуй, красавица,— сказал Савва тихим голосом, поклонившись ей низко.

— Здравствуй, молодец. О чем опять печалишься?

— Как же мне не печалиться, девица? Опять мачеха из дому выпроводила. Достань, говорит, к вечеру по новому платью сестрицам.

             Не горюй, добрый молодец, раньше сроку. Дам я сестрицам твоим по платью. Вот тебе новая веточка, ступай, делай сестрицам новые наряды.

— Ну, спасибо тебе, березка. Век не забуду твоей доброты.

Вечером мачехины дочки уже задирали носы перед подружками. На обеих новые шелковые платья.

Не прошло и недели, как мачеха снова взбеленилась: модные сапожки дочкам понадобились. И не простые, а такие, какие царские дочери носят. Савва тут воспротивился.

— Как хотите, матушка,— сказал он,— я не пойду. Пора совесть знать.

Мачеха только ехидно усмехнулась на это:

— Ничего, не велик гранадер о совести-то беспокоиться! А коли впрямь решил противиться, то вот тебе мое последнее слово: принесешь сапожки — прощу. Не принесешь — вон из нашего дома, чтоб духу твоего не было.

— Воля ваша, матушка,— снова повторил Савва,— но я не пойду. Если нужно вам, ступайте сами.

— Хорошо. Показывай дорогу. Сама с дочерями пойду.

Крикнула матушка дочерей со двора и приказала им собираться. Как узнали дочки, куда их мать вести хочет, обрадовались. Стали наперебой друг другу перечислять, кто что требовать от березки будет.

— Я, — говорит старшая, — потребую ожерелье из чистого золота.

— А я,— хвастает младшая,— теплую кофту с оторочкой из беличьего меха, серьги, сафьяновые сапожки...

— А я закажу такое платье, чтоб выткано оно было с золотой ниткой, чтоб издали оно казалось зеленым, а вблизи палевым.

— Эка невидаль — с золотой ниткой! Я лучше тебя придумаю.

— Нет, не придумаешь!

— Придумаю!

Слово за слово — и поднялась у них снова драка. Еле мачеха растащила их.

Наконец отправились. Савва идет впереди, мачеха с дочками вслед шагают. Подошли к березке, Савва поклонился:

— Здравствуй, красавица!

— Здравствуй, добрый молодец! Зачем опять пожаловав Навестить меня, аль за новым выкупом?

— Нет,— отвечает Савва.— Ничего мне от тебя не нужно.

— Вот, болван!— не выдержала мачеха.— Не слушай его, березка. Он у нас глупый. Сапожки сафьяновые дочкам нужны. Невесты уж, а ходить не в чем.

— Да еще ожерелье из чистого золота...

— Да теплую кофту с оторочкой из беличьего меха, да платье с золотой ниткой тканое.

— Не слушай ее, березка. Это мне такое платье нужно. Я его выдумала.

— Нет, я!..

— Нет, я!..

— Полно вам, красавицы, спорить,— молвила березка. — Все будет. Подойдите поближе. И ты, матушка, тоже подойди. Вот так.

Подняла она свои ветви, притронулась ими к мачехе с дочками, и превратились они все трое в большой куст крапивы. А сама всколыхнулась, встряхнулась и очутилась красной девицей. Да такой красивой, что ни в сказке сказать ни пером описать. Высокая, стройная, брови дугой, золотые косы до пояса; Только одета девица бедно. На голове старый полинялый платок, на плечах грязное платье. Лишь сапожки новенькие.

— Что, добрый молодец, смотришь на меня?— говорит девица.— Чай, наряд мой тебя смущает? Не удивляйся. Это твои любезные сестрицы меня так нарядили. Ведь то, что появлялось у тебя в руках обновленным, было моим, а старое возвращалось ко мне.

Глянул Савва: верно! А девица продолжает:

— Наряд я себе другой заведу. Дай мне те веточки, что от березки срезал. Все будет.

Достал Савва из-за пазухи веточки, все три и подал девице. Взяла она одну веточку, притронулась к ней и встала перед Саввой, как весна-красна, — вся в цветах и сиянии. Савва только ахнул.

— А теперь тебе пора обрядиться,— добавила она и второй  веточкой притронулась к его плечам. Чувствует парень, что как-то сразу ему легко и тепло сделалось, И даже ростом стал чуть повыше. Глянул на себя и удивился. На нотах вместо лаптей очутились сапожки, на плечах кафтан с золотой ниткой тканый, шелковые кудри соболья шапка прикрыла. Прямо не парень, а загляденье.

— Ну, Саввушка, нее, что могла я, для тебя сделала. Теперь мне пора уходить. Прощай.

— Постой, девица, — сказал Савва.— Много ты мне сделала добра, так не откажи еще в одной просьбе. Будь моей женой.

Ничего не сказала девица, только чудные очи в землю опустила. Взял Савва ее за белы руки и крепко поцеловал.

И стали они жить поживать да добра наживать. А мачеха с дочками так кустом крапивы и остались.

Не в свои сани не садись

Не в свои сани не садись

Позавидовал однажды поп сапожнику.

— Счастливый, — говорит, — ты человек. Я целый день горло деру за трешницу, а ты стукнешь раз-два молоточком — глядишь: червонец заработал. Займуська и я сапожным делом.

Сказано — сделано. Накупил поп необходимых инструментов и объявил себя мастером.

Остановился раз в том селе пехотный полк. Нужно было одному офицеру сапоги сшить. Вот он и посылает своего денщика:

— Иди, братец, поищи сапожника хорошего. Послезавтра парад, а у меня сапог добрых нет. Пусть он мне сапоги к послезавтрему сошьет. Да смотри, чтоб он, каналья, получше сделал. Так и скажи: офицеру, мол, парадные.

Захватил денщик товар и отправился искать сапожника. Кто-то указал ему на попа. Он к нему:

— Говорят, батюшка, ты сапоги шить умеешь?

— Умею,— отвечает поп.

— На вот тебе товар, шей. Да смотри, батюшка, получше. Сапоги офицеру —  парадные.

Стал поп сапоги шить, а у него ничего не выходит. Только весь товар напрасно изрезал. Мучился, мучился и, наконец, слепил маломальские. Слепил и испугался. Говорит матушке:

— Если придет денщик и похвалит сапоги, ты скажи, что я дома. А похает — нету.

К вечеру приходит денщик за сапогами. Поп за печку спрятался.

— Что, сапоги готовы? — спрашивает денщик.

— Готовы,— отвечает матушка.

—  Давай же сюда.

Взял денщик сапоги, глянул, да так и отшатнулся.

— Что, хороши?— спрашивает матушка.

— М-м-да...— покачал денщик головой,— хороши. Ничего не скажешь. А что, дома мастер?

Попу за печкой показалось, что в самом деле его денщик похвалил. Выскочил оттуда и к нему:

— Дома... дома... Вот я.

Схватил денщик попа за бороду и давай сапогами потчевать. Бьет да приговаривает:

— Не берись за шило, коль приучен к кадилу. Не садись не в свои сани.

С тех пор поп перестал сапожничать.

Как поп кузницу строил

Сказка записана Н. Куштумом в августе 1937 г. Кушве Свердловской обл. от учителя А. В. Веселкова, 1897 г. рождения.

Как поп кузницу строил

Попался раз навстречу попу деревенский кузнец.

А в фартуке он гвозди нес. Идет и гвоздями звякает.

Заинтересовался поп и спрашивает:

— Что ты несешь, православный?

— А выручку несу. За день в кузнице выручил. В карманы не вошло— так я в фартук положил.

— Да неужели у кузнецов такой хороший заработок?

— А как же! Летом у кузнеца самый хороший заработок. Пришел поп домой и задумался. Думал, думал и говорит попадье:

— Не буду я больше попом. Прихожане всякую совесть потеряли. Поешь, поешь им, а они грошами отделываются. Надумал я, матушка, кузницу построить. Богато заживем.

Попадья в слезы, а он слушать ничего не хочет. Остриг себе волосы, а утром работник на рынке всю церковную утварь распродал. Ждут мужики — что дальше с попом будет. Ну ладно, построил вскорости поп кузницу и афишки по деревне расклеил : — дескать, открылась знаменитая кузница, и кует в ней отличный мастер — бывший поп.

На другой день приехал к нему мужик и просит топор сковать. Поп на радостях за дешевку отковать подрядился. А потом одумался и шепчет работнику:

— Я, однако, дешево запросил. Дак ты вот что — когда скуем, прибавки проси.

— Ладно,— говорит работник.

Взял тогда поп у мужика большой кусок самолучшей стали, раскалил ее докрасна и начал ковать.

Ковал, ковал — не вышло.

— Топор не вышел,— говорит,— я тебе ножик скую.

— Ладно,— говорит мужик,— куй!

— Ковал, ковал поп — опять не вышло. Спрашивает мужика: — А что, мужичок, лапти ты плетешь?

—  Плету,— отвечает мужик.

— Тогда я тебе кодачиг скую.

— Ну, ладно, куй, черт с тобой. Только поскорее.

Ковал, ковал поп — и тут не вышло. Оробел и говорит:

— Почему-то не вышло. Я лучше тебе пшик скую.

А мужик только плюнул со зла и молчит.

Накалил поп остатки и опустил в воду. Ну и, конечно, пшикнуло.

Поп говорит мужику:

— Ну вот, получай свой пшик и плати за работу.

— Ладно,— говорит мужик. Берет он в руки витень и давай обхаживать попа по чем попало.

— Получай,— говорит,— за свою работу.

А работник кричит:

— Прибавь, дяденька, прибавь.

Отлупил мужик попа, заткнул витень за пояс, сел на лошадь и уехал. Охает поп, потирает спину и ворчит на работника:

— Ты что, бестолочь, кричал — прибавь, прибавь?

А работник ему и отвечает:

— Да ведь ты, батюшка, сам велел прибавки просить.